Михаил Самсонов « На ярмаркѣ»

Уже за два дня до ярмарки выгон за хутором стал оживать. По обѣим сторонам
шляха пріѣзжіе продавцы и комедіанты ставили палатки, строили деревянные
подмостки.
Атаман со стариками плановали мѣста для рогатаго скота, для конных точков.
Ближе к хутору ставились карусели, а около них располагались торговцы с
лакомствами.
Цыгане, всегдашніе гости казачыіх ярмарок, раскинули свои шатры около
конных точков.
Многочисленная орда цыганят, полуголых, в отрепьях, разсыпалась по всему
выгону. Всюду слышится их гортанная болтовня. Они назойливо пристают к каждому.
— Дай, дай копейку, — попляшу и на пузѣ, и на головѣ… Дай, дай копейку! — и
просительно тянется грязная рученка черномазаго.
Хуторская дѣтвора гурьбой носится за цыганятами, осыпая их насмѣшками.
— А Кирила-то дома?.. — стараясь придать своему говору цыганскій акцент,
дразнят они цыганят.
— Попляши, попляши… дадим копейку!
И цыганенок пускается в свою огневую пляску, бормоча себѣ под нос пѣсенку.
Вертится волчком, выбивает неимовѣрно трудную мелкую дробь босыми
заскорузлыми, никогда не видѣвшими обуви, ножонками. Мелькают с бѣшеной
быстротой черныя рученки, при хлопывая, в такт ногам, по всему тѣлу. Пройдется колесом, станет на голову и закружится, шлепая по пыли руками и болтая в воздухѣ
голыми ногами.
Притихает дѣтвора. Торопливый торговец бросает работу и, раскрыв рот,
смотрит на юркаго чертенка.
Кончает свою пляску цыганенок и, вытянув шею, кричит — ку-ка-ре-ку!..
— А на пузѣ позабыл штоль? Танцуй, а то не да дим копейку!
Снова пускается в пляс цыганенок. Мелькают по трескавшіяся пятки. Падает на
живот, подпрыгивает, вертится, лбом и колѣнями постукивая о землю. Закончил танец,
прокричал „ку-ка-ре-ку!“, — и толпа мальчишек с шумом порхнула во всѣ стороны. —
Обманули дурака на четыре кулака!..
Одураченный цыганенок неистово ругается вслѣд проказникам.
И снова черная рученка тянется к каждому:
— Дядя, дай-дай копеечку… попляшу и на пузѣ, и на головѣ!..

— — —

Кончилась обѣдня. Оттрезвонили на колокольнѣ. Ярмарка началась.
Пестрая нарядная толпа молодежи плотным кольцом охватила карусели.
Воздух наполнился пылью, фаброю и ваксой.
— Один за копейку, два за двѣ, не толпись, садись, кружись!..
Тряся рыжей бородой, в неестественной маскѣ, с бубном и кнутиком в руках,
кричит зазывальщик у карусели:
— Два за двѣ! Только у нас! Шибко покружим вас! За копейку — садись —
послѣдній звонок — сторонись!..
Ревет „катеринка“, дергается „американская“ кукла и корчит гримасы „чудак“

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Дѣвки, вы откедова же будете? Кубыть видал вас гдѣ-то! Не с Наполовскаго?
— А хотя-бы и с Наполовскаго, — так что?
— Что? Покружить вас хотим!
— У нас свои ребята есть!..
— Да вы не серчайте!..
— А вы нас не зазымайте!..
— Так-таки не скажешь, чьих будете?
— А для чего вам?
— Ну хоть скажи, будут отдавать, или зятя при нимать?..
— Т-ю-у! Зятя! Да у меня еще брат старше есть… За него уже сосватали у нас
же, на Бирюковѣ!..
— Видишь, давно бы так и сказала. Пойдем по кружимся!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— И гром бей, ох и влѣзла же в глаза мнѣ эта дѣвка с Бирюкова. Так, Петя, по
душѣ, так по душѣ!.. А тут батяня наказал, чтобы на этой ярманкѣ безпримѣнно
невѣсту нашел.
— Так что же? Раз в глаза влѣзла…
— Да я же ее теперь не угадаю. Она, как с кружилки слѣзла, так куда-то и
пропала… К Нюрашкѣ, говорить, надо идти?…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Гля, односум! Там вон жалмерочки слободскія собрались штуки четыре. В
шинок бы пройти!
— Тсс! Голова, жена же сзади…
— Моя тоже тут… Вяжинскій односум крутится там около них — караулит…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Ты думаешь, нельзя на этой крутилкѣ выиграть?.. Мнѣ кабы палец медом
гдѣ-нибудь намазать и энтот гвоздь, гдѣ самое много денег стоит, лапнуть, — вродѣ
попрямить и крутнуть помаленьку… она, брат, как дойдет перо до энтого гвоздя, так и
остановится…
— Лѣтося дядя Ванька всѣ деньги у крутельщика забрал…
— А слюнями нельзя?
— Дядя Ванька говорил, что медом надо!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Подходи, гляди, примѣчай, хватай! За подол — пятак, за головку за-так!
Проворно вертит юркій человѣчек широкую конфекту в глянцевитой красной и
синей бумажкѣ с махорчиками. На одной сторонѣ нарисована барышня. Человѣчек
мгновенно переворачивает конфетку и кладет в ряд на опрокинутый ящик.
— И хитрб же придумал… А? Митрич!.. „За подол пятак, за головку за-так“…
Тут парень надо замѣтить, как он переворачивает, — можно весь ящик забрать…
Спробну! Вишь, один уж три взял… Ах, ѣдят те мухи с комарями! Как раз за подол…
Диковинное дѣло, Митрич, уж старый же хрѣн, а, подикась, рука-то к подолу тянется…
— Подходи, гляди, смѣлѣй бери, — за подол пятак, за головку за-так!..

— — —

Кипит, гудит людской муравейник.
Среди лѣса задранных кверху оглоблей волнуется море людских голов.
Как остовы кораблей, среди этого моря выдѣля ются горы черных сапог, скирды
лука, сахару, меду в малых кадках, колес…
Ко всему тянутся руки. Все надо осмотрѣть, ощупать, ко всему прицѣниться, за
все поторговаться.
Бойкіе приказчики из мануфактурных палаток на перебой кричат, зазывая
покупателей.
— Сарпинка, китайка, шелка и тавричанка! платки, шалевки и шальки! Дешево
продаем, всѣм подарки даем! на полтину скинем пятак, за трешницу купишь —
подшальк в подарок за-так!
Выше всѣх палатка с помостом наверху и с над писью: „Кіятра —
представленія“.
На помостѣ, строя невѣроятныя гримасы, набѣлен ный, красноносый комедіант
неистово вопит:
— Эй, народ, раскрывай рот! Не будьте дураки — несите пятаки! У нас за пятак
в комедѣ, увидишь боль ше, чѣм за трешницу на том свѣтѣ!
Толпа напирает на палатку. Болѣе любопытные достают из-за пазухи узелки с
деньгами, бережно раз- вязывают, отсчитывают пятаки… Многіе стараются про
тиснуться без билетов.
— Этим людям довѣряться нельзя, — должно с анчихристом знаются.
— Да что там с анчихристом, — просто глаза от- водят. Есть же такіе, что
напущают воду. Мошенство одно, абы выманить у нас простачков побольше пятачков…
— Ну, брат, мнѣ отвести глаза трудно! Вот как возьму дощечку с сучком, да
этот сучок выбью, а наскрозь эту дырку буду глядѣть, — тут уж никакая сила глаз не
возьмет!..
— Ну, что, видал? Да погоди! Разскажи!..
— Да что, разскажи — разскажи! Заплати пятак и увидишь…
— Там, братцы, такое, что уму непостижимо! Чертей из носу выкликают! И
вѣрите, черт, настоящій черт выскакивает! У одного так из сапога выскочил!
— Людишки добрые! И чудно, и жутко!..
— Ну, смѣлѣй, не робѣй! Чертей увидишь, на оном свѣтѣ бояться не будешь!
Только пятак, один пятачок!.. — и корчит гримасы красноносый комедіант.
Валом валит простодушный народ на „представленію“.

— — —

Спокойно и дѣловито на рынкѣ рогатаго скота.
Лежат привязанные к повозкам быки, коровы и телки, лѣниво пожевывая
губами, медленно ворочая мягко-бархатистыми тупыми глазами.
В сладкой полудремѣ лежит под повозкой хозяин. Медленно, с длинными
костылями, ходят между повоз ками толстопузые хохлы-прасолы.
— Эй, землячек, а землячек, продаешь?..
— А для ча-ж на ярманку привел? Да ты, того, скотину-то своим костылем не
бей! Небось, только сго нишь! Пуза-то у тебя толстая, да мошна тонка! Говори толком,
если хочешь купить. Таких бычков по всему базару не найти. От вашего брата отбою
нѣту. Толком говори!..
— А скилько-ж вин хоче за них?
— Десять красных!..
— Фью-фью-фью, — посвистал хохол.—Ото-ж, бисова чига, ляпнув!..
— А ты не дражнись! На нашей землѣ да еще!.. А то, греб твою в козырь,
сниму люшню, так мазницу- то твою и размозжу! Толком говорю — говори!
— Семь червоных! И сует хохол свою грязную пухлую, как лапоть, руку казаку
под повозку.
— Та бий-же!
— Ишь — семь червоных?! Поди ты к своему батькѣ… Ты-ж мозгуй, проклятая
хохла, своей мазни цей, вѣдь бычки-то, бычки — комагорскіе..,
Слышатся крѣпкіе удары рук, отборная ругань… Крестятся на церковь, пьют
могарычи, и пару за парой уводят хохлы казачью худобу…

— — —

Бойко и живо идет торговля на конном точкѣ. Цыгане, в лакированных сапогах,
в широких черных и синих штанах, в пестрых рубахах, затянутые яркими кушаками, с
кнутиками в руках, шныряют по точку.
Важные казаки, в гвардейских мундирах и просто в поддевках, с уздечками,
высматривают маштачков.
— Помѣнять не хочешь? Так купи конька — конька достанешь от меня быстрѣе
птицы! — с акцентом, безумолку, гомонят цыгане.
Не успѣет осмотрѣться казак, как юркій цыганенок уже на „конькѣ“. Стегнет
старый цыган кнутом, и по- летит цыганенок, болтая руками и ногами.
— У вас вѣдь только, у этих конокрадов, покупать. Семь лѣт шкапа лежит и та у
вас бѣжит! Вот мой Ванька на нем проѣдет!
— Э-э, да он шпагует!?
— Ей-Богу нѣт, не шпагует. Играется… Застоялся. Вот моя правая рука! Вѣк
благодарить будешь. Кабы этому коньку крылья — полетѣл бы!.. Недорого продам.
Человѣк хорошій, до гроба друзьями будем — лопни глаза! За восемьдесят цѣлковых
отдам — бери. Из полы в полу передам. В руку тебѣ такая масть, по глазам вижу. Без
норова. Всего — три, четвертый!
— Ты мнѣ зубы не заговаривай, шпагует!
Нещадно бьются руки, расходятся, снова сходятся, и снова бьют руки…

— — —

Широко шагает по точку Ефрем в бѣлых, посѣрѣвших от пыли, чулках, в
малискиновых синих шароварах с лампасами, на плечо накинута поддевка. За спиной
ружье. Шапка сбилась на затылок. В правой рукѣ ведет своего Дрона.
Дрон идет, понуря голову, спотыкаясь на каждом шагу.
Обернется Ефрем, даст пинка чириком и идет дальше, посматривая, как у
цыганских шатров распиваются могарычи.
— Продаешь?
Вздрогнул Ефрем. Глаза блеснули надеждой и радостью.
— Да и продать могу, а лучше помѣнять бы.
— Видишь, сватами будем, — затараторил цыган. — Из семи любую выбирай!
Для охотника спеціально кобылицу имѣю — Лиска, настоящая лиска, волка догонит!
Улыбнулся Ефрем.
— Да мнѣ-то признаться такую и нужно. Для охоты-то добрячая лошадь нужна.
Тяжело, брат, по бурунам волков гонять.
Ружьецо-то у меня, парень, такое — на пятьдесят сажон, как мылом, смывает!
— А Лиска-то по слѣдам ходить умѣет. Для того и держал, что по степям за
зайцами гонял. На зиму-то не понадобится!.. Вот смотри, вот эта Лиска! Ну-у, не
постоишь, — ширяя в бок кнутом. проговорил цыган. — Охотника почуяла!
— А мой-то Дрон староват стал — умаялся. Добрячій конь!.. Вырос со мной
вмѣстѣ. А сколько он этих зайцев перевозил? Ни есть конца краю!
Цыган что-то прогортанил на своем языкѣ, и как из земли вырос маленькій
цыганенок. Ефрем ажно назад попятился, перекреститься хотѣл — уж так же он похож
был на чертенка. Как овод, впился чертенок в кобыленку, гикнул, чмокнул и заколотил
пятками в бока. Многих трудов стоило и старому цыгану, чтобы Лиска понеслась
вскачь.
Сбросил Ефрем поддевку на землю, потер руки.
— Ну, так что? Говоришь, для охотника? Охотник, парень, я можно сказать
наилучшій и самый настоящій!..
— Не жалѣй Дрона, ему все равно у кого быть — ничего не видит!
— Да оно это правда, что не видит, но она же животная чует! От вас вѣдь вродѣ
угаром несет.
— Привыкнет, голова большая, не угорит! А Лиска-то, Лиска! Языка ей не
хватает, а то заговорила бы.
И цыган, сняв шапку, крестится на церковь.
— Вот святая церковь и крест святой на ней, кабы моей Лискѣ язык — говорила
бы!..
— А отчего же это она такая худая — не кормил штоль?
— А говоришь охотник? Твои гончія собаки тоже вѣдь худыя. Потому и рѣзвая,
что худая!..
— Оно на самом дѣлѣ так. Был у меня Туман, кобель, стало-быть, гончій, ну
покель худой был, так каждаго зайца брал, ну, вѣришь, без промаху. Как до гонит, так,
брат, это его за заднюю ножку и вмѣстѣ с ним кувырь и придушит. А потом я его
возьми да и раскорми, так он такой стал, что и со двора не выманишь, а если и
выманишь, так толку то никакого. Заяц выскочит, он это сначала за ним шагов десять
пробѣжить, круть да назад! Убил проклятаго там же на мѣстѣ.
— Ну… Лиску не убьешь. Ее не раскормишь, — умна! Эх, кабы ей язык! Ой
стой, стой… не ходи около нея, а то увидит ружье — не удержим! Давай придачи
десятку да и бери с Богом!
— Нѣт, брат, насчет придачи уж извиняй — ни копья. Хочешь так — ухо-наухо. Дрон, брат, добрячій конь, кабы ему твои глаза, так он бы… А сила?! Связывай
всѣх своих семярых, привяжу к хвосту, всѣх по- прет!.. У Лиски то что-то шерсть
слишком длинная, и головища страсть какая неаккуратная…
— Что шерсть длинная, так это понимать надо, что она из дикой породы, из
самых степей вывел! А в большой головѣ и ума много. Давай додачи и могарыч твой!
— Я сказал, так сказал! Я не какой-нибудь цыган, чтобы торговаться, держи
руку!
Ефрем взял руку цыгана, широко замахнулся и проговорил:
— Ну так с уха-на-ухо и могарыч пополам!
Со страшной силой он хватил цыгана по рукѣ. Как ни привычен был цыган к
рукобитьям, тут не выдержал, взвизгнул и замотал побагровѣвшей рукой.
Понял цыган, что торговля излишняя. Он видѣл, насколько прост и
безхитростен казак, настолько тверд и настойчив. Кобыленку же с от’ѣденным ящуром
языком сдать есть случай.
— Только для тебя, для такова охотника! Держи! Быть по твоему!
— А она у тебя не двужильная?
Ефрем взял Лиску повыше холки за шею и так сдавил, что кобыленка замотала
головой.
— Гляди, гляди — мотает головой, кабы ей язык!..
— Ну, посылай этого чертенка за могарычем!
Ефрем и цыган, сняв шапки, перекрестились на церковь.
Посмотрѣл Ефрем на своего Дрона, непрошенная слеза скатилась по его
загорѣлой щекѣ:
— Эх, Дрон, Дрон! Вмѣ-стѣ вѣдь вырасли. Дюжа добрячій конь был… Одних
зайцев… с натуги!..
Боль разлуки, воспоминанія о вмѣстѣ пережитых днях и случаях вмѣстѣ с
Дроном — пробудили в Ефремѣ казака. С отвращеніем взглянул он на Лиску:
— А ты, конокрадская твоя душа, думаешь, что возьму твою Лиску, в зубы не
посмотрѣв?! Да мнѣ всѣ односумья глаза просмѣют! Ну-ка, давай сюда Лиску, чертово
отродье. А то, — охотник — охотник, — зубы заговаривать да глаза отводить! Мой то
Дрон весь на виду!..
Крѣпко схватил Ефрем лѣвой рукой за храп Лиску, правой стал язык
вытаскивать. Понял цыган, что все кончено, запрыгал, затараторил.
— Не хотѣл обмануть — святая церковь! Говорил, кабы ей язык, не скрывал…
Как перед Богом! Правду говорил!..
Отшатнулся Ефрем, налились кровью глаза, пой май он цыгана за грудки.
— Ах, ты, распроклятый ворюга! Да я тебя, как брязну об землянскую, так глаза
твои полопаются… Меня? Ефрема?! Меня каждый щенок в станицѣ знает… Ты!.. Да я
тебя размозжу!
Отброшенный цыган отлетѣл под ноги Лискѣ.
— Цыганцара проклятая, кабы за тебя не отвѣчать за падаль такую… За семь
верст об’ѣзжай Варварино — кишки вымотаю!..
Схватил своего Дрона и зашагал с точка. Дрон трюпал по его слѣдам.
Махнул рукой Ефрем, как бы отгоняя чуть-чуть не совершившійся позор,
остановился, погладил Дрона по гривѣ:
— Видно на роду нам с тобой написано всю жизнь вмѣстѣ прожить… Не
промѣняю!.. Добрячій ты!..

Наступил вечер.
Там и сям вспыхнули костры. Над каруселями за жглись фонари. Веселѣй
заревѣли шарманки. Задорнѣй стал смѣх и визг дѣвчат…
Ожили шинки. Зарыдали гармоники, скрипки, зазвенѣл, затрегцал бубен. Тѣсно
стало танцорам в шиикѣ. Вырвались они на простор. Поблескивают лакированныя
дудки сапог, гудит и вздрагивает земля, и летит во всѣ стороны встревоженный песок.
В бурном танцѣ носятся, соперничая, жалмерки, и прорывается изрѣдка припѣв,
который роняет в душу страх и распаляет молодое сердце:
— Пойду плясать — песок хрястит,
Мое дѣло молодое, — меня муж простит!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Смолкнет гармоника; стихнет бубен.
Вырвется вихрем пѣсня широкая, разгульная, не- об’ятная, как степь, как
спустившаяся ночь. Зазвенит, зальется подголосок. И кажется, летит он туда, к мерцающим звѣздам и там трепещет, дрожит, переливается.
… И кажется, что нѣт ему начала и нѣт конца!